М.С. Бобкова (ИВИ РАН)
Память о событии в средневековых хрониках 
и исторических произведениях эпохи Возрождения
“Nos tempora sumus”
Augustinus Sanctus

“Факт, событие, явление” – эти термины в основном используются в профессиональном сообществе историков для обозначения, имевшегося во временных и пространственных координатах действия человека или групп, объединений людей и составляющего содержательный стержень исторического процесса. Смысловая интерпретация этого действия, придающая ему социальную значимость, предопределенная политическими интересами, идеологическими парадигмами, нравственными принципами, религиозными ценностями, формирует потребность общества в актуализации памяти о прошлом. Именно интерпретация исторического факта придает ему значимость события. Со-бытиё является, по сути востребованным образом прошлого, который, претерпев известную трансформацию, бытует в общественном сознании и становится важной составляющей коллективной памяти.
В десятой и одиннадцатой книгах “Исповеди” Блаженного Августина, епископа Гиппонского, написанную в сложную и динамичную эпоху “промежуточности”, “переходности”, отражены раннехристианские представления об индивидуальной памяти: “… Постепенно поднимаясь к Тому, Кто создал меня, прихожу я к обширным равнинам и дворцам памяти, где находятся сокровищницы, куда свезены бесчисленные образы всего, что было воспринято… не сами чувственные предметы, а образы их, сразу же встающие перед умственным взором того, кто о них вспомнил”. Говоря об истории, мы апеллируем не к самому событию, а к образам  прошлого, запечатленным в (нашем случае) в письменных свидетельствах. 
Оценивая значимость события в формировании исторического сознания, как человека, так и общества в целом, мы в праве задать себе целый ряд вопросов, связанных, например, с целями и способами первичной фиксации, с выделением критериев отбора, с последующей трактовкой, с определением причинно-следственного ряда, с проблемой авторского изложения события, авторских пристрастий и т.п. Ответы на все эти вопросы, на наш взгляд, представляются возможными только в контексте выявления общих черт эволюции историзма и определения его основных характеристик в средневековой и ренессансной историографии, в контексте ответа и на вопрос “что такое история?”. Итак, обращение к историческому событию, так или иначе, ставит перед нами обширнейшую проблему исторического знания в целом, ибо именно в процессе трансформации исторического факта в историческое событие кроется ключ к пониманию его дальнейшего бытования и в истории, и в историческом сознании современного общества. Существует целый ряд подходов к исследованию события в истории. Мы же в предлагаемой статье выявим некоторые общие тенденции изображения события в западноевропейских средневековых и ренессансных сочинениях исторического жанра. 
В I в до н.э. Марк Тулий Цицерон назвал историю наставницей жизни (“magistra vitae”), хотя уже греки, и, прежде всего Фукидид, развивали такой тип истории, начиная с IV, если не V в. до н.э. Создавая свое сочинение о Пелопоннесской войне, Фукидид предполагал, что передает потомкам инструмент познания их настоящего. В режиме “magistra vitae” прошлое при помощи примера для подражания связывалось с будущим, которое, не повторяя прошлого, тем не менее никогда не выходит за его границы и, значит, мы движемся внутри круга, где правила игры и Провидение неизменны, а люди имеют одну и ту же, общую для всех природу. По сути, это риторическая история, понимаемая как собрание образцовых деяний, создавалась для тех, кто должен был творить дальнейшую историю, то есть для граждан, политиков, государственных мужей. Отсюда выводилось и значение исторического события как “exemplum vitae”. 
На дидактическое значение исторических событий указывает и широкое распространение в Средневековье и, особенно в эпоху Возрождения ars historica, основанного на посылке о том, что покровительницей искусства истории является муза Клио – муза, которая прославляет, отсюда и трактовка истории как искусства прославления. Слава может быть доброй и дурной, следовательно, в веках в глазах потомков деяния той или иной исторической личности, которые и лежат в основе исторического события, могут расцениваться как достойные подражания или как достойные осуждения. Отсюда проистекали две функции средневековой и ренессансной историографии: история – трибунал и дидактические функции истории. Средневековая тенденция истории, обучающей на примерах, сложилась под влиянием ритора Исократа, убежденного в том, что парадигмы (“exemplum vitae”) побуждают к добродетели и отвращают от пороков. Эфор соответствующим образом следуя идеям Исократа выстраивал событийный ряд своего сочинения, имеющего бесспорное влияние на сочинения средневековых авторов.
Интерес к этическим вопросам обусловил повышенное внимание историков к моральной стороне “деяний”, к характерам исторических персонажей. Хотя, извлекать “уроки” предоставляется уже не столько читателю, сколько их ему преподносят уже в готовом виде сами авторы. В результате происходит слияние истории с риторикой. История все очевиднее становится морализирующей, “наставляющей” (по выражению Дионисия Галикарнасского), превращается в моральную философию, обучающую на примерах. Риторическая манера повествования, целеполагание изложения истории в Средние века значительно изменяет и функцию события в историческом сочинении – автор не столько заботится о точности передачи, сколько о силе производимого впечатления. 
Интересно, что на протяжении всей эпохи Средневековья (и особенно, позднего Средневековья) авторитет высказывания Цицерона значительно окреп. Европейские хронисты и авторы сочинений исторического жанра хотели, чтобы история давала примеры, а сами они были учителями жизни. Хотя Эразм Роттердамский высказывал свои наблюдения о том, что в исторических книгах полно весьма дурных примеров и, что таких книг слишком много, его мнение разделяли единицы современников. Большинство же по-прежнему считало, что история заставляет следовать добрым образцам. Любая книга по истории могла преподать такой урок – как история отдельного человека, так и история монастыря или народа. Особенно распространенными в Средневековых хрониках были примеры из Священной истории, ибо еще Апостол Павел поучал: “А все, что писано было прежде, написано нам в наставление, чтобы мы терпением и утешением из Писаний сохраняли надежду”, но также очень широко цитировались и античные авторы. Это объясняется тем, что историки античности пользовались риторикой, чтобы удовлетворить требованиям цицероновского подхода к истории, и для всех лиц духовного звания как и для всех средневековых мирян, их сочинения были прекрасным собранием примеров. В XVI в. к списку античных авторов добавляются и имена средневековых писателей: “В описании общественной истории безусловно всех остальных превосходят Дионисий Галикарнасский, Плутарх, Ливий, Зонара, Дион, Аппиан; в военной – Цезарь, Патеркул, Аммиан; Ксенофонт, Полибий, Фукидид, Тацит, Коммин и Гвиччардини – в политической истории, в описании жизни королей и придворных интриг – Луций, Спартиан, Слейдан и Макиавелли, что касается традиций народов и отличительных особенностей регионов, то здесь превзошли других Диодор, Мела, Страбон, Лев Африканский, Боэций и Альварес, в вопросах религии наиболее сильны Филон, Иосиф, Евсевий, Сократ, Никифор Каллист, Орозий, Сидоний, Григорий Турский, аббат Урспергский, Вильгельм, епископ Тира, Антонин Флорентийский, затем писатели Магдебургских центурий”.
Гуго из Сен-Виктора сводил историческое знание к трем важнейшим моментам: “Люди, благодаря которым события происходят, место, где они происходят, и время, когда они происходят”. Факты, составляющие содержательную основу истории, по Цицерону, требуют, чтобы точно соблюдался хронологический порядок и описывались места, где они случаются. Таким образом, с одной стороны, над историками Средневековья довлела понимание необходимости хронологического изложения фактов (фактологической истории), отсюда и самый распространенный жанр исторических сочинений Средневековья – хроника, а с другой стороны, они производили среди них тщательный отбор, удостаивая значимости исторического события (исторического примера), создавая, по сути, историю событийную, в которой события прошлого излагались в пределах определенных хронологических рамок, а именно, или в рамках провиденциальной периодизации всемирной истории – “шесть веков” земной истории – от Сотворения мира и до “Судного дня”, или в рамках светской периодизации, заложенной в идее “четырех Империй”. Историки с преимущественно теологической ориентацией (например, Исидор Севильский, Беда Достопочтенный, Адо Вьенский) предпочитали опираться на схему “шести веков”, поскольку для них события прошлого – не столько явления конкретной реальности, сколько функции трансцендентного начала.
К сожалению, “так как событий бесконечное множество”, “деяния времен почти бесчисленны” все сказать и все запомнить выше человеческих возможностей, очевидно, что в памяти удерживается только то, что достойно увековечения (“... запоминать нужно, разумеется, только то, что кажется достойным памяти”), из ряда вон выходящее (“... а именно: дела древних императоров и, равным образом, достопамятные дела некоторых любезных Богу мужей”), выдающиеся деяния и события (“... желая знать имена римских понтификов и времена, в которые они стояли во главе церкви Христовой, а также замечательные деяния и достопамятные дела, которые произошли в их времена”). События могут быть выдающимися сами по себе: многие хронисты уделяли внимание удивительным вещам, чудесам, чудесным событиям, которые произошли в разных местах, тем более, что эти чудеса, предзнаменования, возвещали глад и мор, которые насылал на людей Бог за их грехи и которые должны были призвать их к раскаянию. Кроме того, Средневековье записывало, а значит, создавало образы событий, которые отличались или неординарностью, или значимостью для той общности людей, где составлялись хроники. С одной стороны, политическая раздробленность Средневековья, собирание земель, господство вассально-ленных отношений, с другой – церковь, предопределили тематическую направленность средневековых хроник, которые появлялись в основном (и чаще всего, по заказам) при дворах королей и крупнейших представителей светской (почти однозначно – элиты рыцарства) знати, которая началом и увеличением своих доменов, богатства и славы была обязана войне, и при монастырях, где хроники использовались для утверждения и прославления христианской церкви. К тому же, хотя многие хроники Средневековья основаны на одном, единственно имеющемся под рукой, источнике, мы не должны игнорировать факт, что именно светские дворы и монастыри были теми местами, где собирались и хранились документы и “древние книги” (архивы и библиотеки). Ряд хронистов раннего Средневековья сосредотачивался на чудесах и военных событиях (de mirabilibus, de bellis). Появляются сочинения типа “Розария войн”. Гуго из Флери ставит перед собой задачу рассказать о подвигах императоров и некоторых людей, угодных Богу, Николя Треве в своих “Анналах” говорит, что посвятит себя главным образом истории англов, но скоро становится понятно, что его в первую очередь интересует то, что сделали короли, а к этому он добавляет “памятные деяния жрецов и римских императоров, деяния франкских королей и некоторых других современников поименнованных королей Англии”. В позднее Средневековье становится больше писателей, расширяющих границы своего произведения. Ранульф Хиген в своем сочинении “Полихроника” пишет следующее: “Есть семь категорий лиц, дела и поступки которых чаще всего упоминаются в книгах по истории, а именно – суверен в своем королевстве, рыцарь на войне, судья в суде, епископ среди духовенства, монах в своем монастыре. Этому соответствуют семь родов деяний, а именно – строительство городов, победа над врагами, применение юридических прав, наказание за преступления и исправление преступников, организация политической жизни, управление домашними делами, спасение души “.
Какие цели преследовали средневековые церковные хронисты при составлении своих сочинений. “Поскольку изучение благородных наук в городах галльских пришло в упадок, вернее сказать пресеклось, то, хотя совершалось немало деяний как праведных, так и нечестивых, свирепствовала дикость язычников, росло неистовство королей, еретики нападали на церкви, а православные их защищали, вера Христова во многих горела ярким пламенем, а в иных едва теплилась, когда сами церкви то обогащались дарами людей благочестивых, то разграблялись нечестивцами, – в такое время не нашлось ни одного искушенного в красноречии знатока словесности, который изложил бы события или прозаическим складом, или мерным стихом. Потому и сетовали многие, говоря: “Горе нашим дням, ибо угасло у нас усердие к наукам и не найти в народе такого человека, которых на страницах своей летописи поведал бы о делах наших дней”. Внимая постоянно таким и подобным им речам и заботясь, чтобы память о прошлом достигла разума потомков, не решился я умолчать ни о распрях злодеев, ни о житии праведников”. Григорий Турский формулирует свою задачу следующим образом: во-первых – описать борьбу праведников с язычниками, церкви с ересями, королей с враждебными народами, а во вторых – успокоить людей, боящихся приближения конца света, показав им, как мало прошло лет со времени Сотворения мира. Средневековые писатели не ставили перед собой задачу точного установления фактов и причинной связи между ними, а стремились главным образом истолковать описываемые факты в духе определенной религиозно-этической или политической модели. Так, например, на первых же страницах уже упоминавшейся хроники Григорий излагает свой символ веры, чтобы никто не сомневался, что он католик, т.к. апология католического вероисповедания и защита его от арианства, господствовавшего в соседской вестготской Испании, для Григория имеют первостепенную важность. Отсюда огромное событийное значение в “Истории франков” придается диспутам с арианами.
Точка отсчета событий, достойных записи, в “Истории франков” традиционна для подавляющего большинства средневековых хроник – Сотворение мира. Евсевий Кесарийский написал краткую хронику, в которой свел воедино сведения по библейской и античной истории, Святой Иероним перевел ее на латинский язык и продолжил, Павел Орозий развернул христианскую событийную концепцию в “Семи книгах истории против язычников”, по которой училось все Средневековье. В эту рамку и вставляли свои сочинения средневековые хронисты. Следствием такого подхода являлось придание ведущей роли событиям церковной истории. Именно история утверждения христианской церкви в языческой среде – главная тема ранних средневековых хронистов, гражданские, государственные дела, политические события чаще были фоном для нее. История Римской империи (в соответствие с периодизацией по четырем мировым Империям) занимает средневекового хрониста постольку, поскольку частичное воссоединение различных народов в Империи есть подготовка грядущего полного воссоединения всех людей в лоне христианской церкви; а история современных государств – постольку, поскольку они являются прямыми наследниками Римской империи. Именно поэтому эта тема выносится даже в заглавие, например, “Церковная история англов” Беды Достопочтенного, которому принадлежит первый отбор фактов, достойных записи, первое упорядочивание событий для создания связанного произведения об англосаксах. Для этого христианского историка деяния королей, битвы, военные походы представлялись такой же частью Божественного плана, как и все события, которые относились к церкви и воспринимались как история Спасения. При этом библейская история понималась не как объект исследования, а как введение к любой истории, пусть даже самой локальной. Тем самым события некананизированные, то есть не охваченные библейским текстом, поскольку они принадлежат к указанной промежуточной эпохе, освещались промыслом – включением их в единую с библейской периодизацию. Так, например, поступил Григорий Турский, предваривший свою “Историю” библейским рассказом. Кроме того, исторические книги Библии предоставляли единственный для того времени  рассказ о событиях первобытных времен человечества. 
Историческая концепция христианского Средневековья не только “задавала” историку начальный и конечный рубеж его поля зрения, но она принуждала его соответственно распределять внимание внутри этого поля и искать примеры божественного вмешательства и руководства на каждом этапе этого рубежа. В центре внимания церковных хронистов находится не столько государство, сколько церковь вообще и события собственной епархии в частности, история которой, как правило, прослеживается с самого основания, от епископа к епископу. О событиях в других епархиях и о светских делах сообщается только в связи с жизнью той епархии, где создавалась хроника. В каждом сколько-нибудь значительном примере усматривается божественное вмешательство: если погибает дурной человек, то для него – заслуженное наказание, если праведный, то для него – мученических вход в царство небесное. Средневековые хронисты вообще никогда не упускают случая описать чудеса (обычно явленные мощами того или иного святого, так как именно такими чудесами подтверждается постоянное присутствие божьего провидения над верующими. Знамения, чудеса, предсказания были для средневекового человека полны большого значения и смысла. Чудо для христианских писателей – это знак божественной силы. Христианская концепция истории определяла и все оценки событий и лиц, которые давались средневековыми хронистами. Критерий деятельность всякого короля или рыцаря определяется прежде всего одним – способствовал ли этот человек процветанию христианской веры, католической церкви или какой-либо конкретной епархии, в частности.
Тем не менее, исторические сочинения Средневековья и эпохи Возрождения пронизаны античной традицией историописания. Для Цицерона римские авторы (Катон, Фабий Пиктор, Кальпурний Пизон) были “людьми, которые рассказывали о разных вещах”, для Авла Геллия история была “рассказом о том, что произошло”, для Исидора Севильского “история есть рассказ о совершенных деяниях”.. При рассмотрении способа фиксации события вызывает интерес наблюдение Бернара Гене, связанное с тем, что в средневековых хрониках употребление слов accidere (accidentia), eventus, обозначающих собственно событие, является редчайшим случаем, потому что хроники, так же как и исторические сочинения раннего Возрождения, описывают преимущественно события в связи с людьми, их вызвавшими, и повествуют скорее не о том, что произошло, а о том, что было сделано. Отсюда самыми употребляемыми словами в сочинениях исторического жанра были actus (acta), facta, gesta, res gesta (существительные, образованные от глаголов, обозначающих деяние), которые, как правило сопровождались именем того человека или тех людей, кто совершал эти деяния, но эти же слова могли также приобретать и абсолютное значение, обозначая “дела”, “поступки” вообще. Кроме того, интересно средневековое бытование слова historia, которым часто определяли и то, что произошло, и сам рассказ, отождествляя со словом gesta. Например, “История франков” Григория Турского в рукописях имеет такие названия, как “Historia Francorum”, “Gesta Francorum”, “Chronica”, “Decem libri historiarum”. В XVI в. Жан Боден, называя свое сочинение Methodus ad facilem historiarum cognitionem, слово “история” относит и к обозначению событий прошлого, и к способу их познания. Кроме того, в указанной работе Бодена впервые в позднеренессансной историографии ставится вопрос непосредственно о терминах, обозначающих “прошедшее”. Это слово actio – деяние человека, деятельность, являющаяся целью сама по себе, “…она может не оставлять никакого действительного результата труда, подобно речи”, и слово effectio, то есть “делание, совершение”, “то, что получается в итоге работы, подобно письму”. Используя такой подход Боден значительно расширяет круг значений термина “событие” – традиционное “actio” он использует в значительно отличающимся от средневекового историописания смысле, а именно в смысле “что происходило”, а термин “effectio”, в смысле “что было”. 
В XIV-XV вв. появляется новая, отличающаяся от традиционной дидактической концепции, тенденция в оценке события. Для аргументации данного положения, на наш взгляд, достаточно привести два примера – “Хроника” Жана Фруассара и “Мемуары” Филиппа де Коммина. Жан Фруассар в начале своей знаменитой “Хроники” объясняет, что пишет “историю”, а не “хронику”: “Если бы я говорил: “То-то и то-то случилось в то время”, не раскрывая и не разъясняя причин, которые были важными, серьезными, очень вескими и очень побуждающими, коль скоро привели к большим осложнениям – то это будет хроника, а не история. Однако я никак не хочу обойтись без того, чтобы не выяснить всего дела или отдельного факта…”. Фруассар ищет причины социально-политических событий в мотивах, движущих людьми. У него связь событий с абсолютным прообразом, и в конечном итоге с Богом, опосредована человеком и выбором, который ему педоставляет Бог. Тем не менее, в „Хронике“ Фруассара намечается переход от символической к причинно-следственной интерпретации событий. В “Мемуарах” Филиппа де Коммина, написанных в самом конце XV в., являющихся своеобразным итогом развития французского историописания XIV-XV вв. и предтечей нового осознания истории в XVI-XVII вв., события исторического прошлого и современной ему социально-политической жизни представлены не как борьба божественного и земного, добра и зла, добродетели и порока, а как естественное столкновение частных интересов и интересов отдельных человеческих сообществ, прежде всего государства. “Структура” событий в его представлении усложняется, теряя упрощенность очертаний, которую придавала им этическая концепция Средневековья. В связи с этим он не совсем разделял идею о том, что знание истории наделяет провидением будущего, так как люди по-разному ведут себя даже в одинаковом положении.
В XVI веке в среде гуманистов, занимающихся изучением истории, уже возникает своеобразное “разделение труда”: одни из них посвящали себя собиранию, комментированию и публикации первоисточников, – это были так называемые антиквары (именно их заслуга – филологическая критика первоисточников). Для других история существовала главным образом в виде “практического описания” каких-либо конкретных событий или в виде жизнеописаний, в которых они излагали прошедшее, внося некоторую логическую или хронологическую последовательность в собственные произведения. Именно они так высоко оценивали работы “отца всех историографов” Лукиана из Самосаты и Дионисия Галикарнасского. Наконец, третьи не обладали ни знаниями антикваров, ни их техникой и навыками, зато создавали исторические повествования, опираясь при этом вовсе не на труд первых, а следуя в лучшем случае за “наиболее достоверными” нарротивным построением предшественников (продолжение средневековой традиции историописания) – это были “историки”. Таким образом, четко фиксировалось обособление двух сторон единого процесса – добывание исторических знаний и историописание в виде двух или даже трех самостоятельных специальностей. Это была история “практическая”, не имеющая своей задачей систематизированного выявления причинно-следственных связей, объективных факторов, определяющих историческое событие.
Событийная история приобретает качественно новое наполнение на основе гуманистического наследия в XVI в., благодаря появлению мыслителей, которые смогли объединить в своих работах: 
а) понимание специфики первоисточников, навыки антикваров и использование первоисточников как основы исторического сочинения; 
б) умение использовать и выстраивать фактологическую цепь исторического движения, определяя историческое пространство (приемы хронистов);
в) литературные навыки “историков”.
В XVI в. существовало уже несколько терминов, обозначавших описание прошлого: “историописание”, “искусство истории”, “история”. Термин “историописание”, как правило, относили к летописям, хроника, анналам, то есть к сочинениям, только фиксировавшим те или иные события прошлого и деяния правителей в определенной хронологической системе. “Искусство истории” предполагало не просто фиксацию явлений, но и захватывающую фабулу повествования, хороший литературный стиль, доступность пониманию читателей описания прошлого. При этом необходимо заметить, что рассказы о прошлом или являлись красочными иллюстрациями к философским рассуждениям, или были тем источником, в котором правоведение находило прецеденты, или – просто жанром литературы. Достаточно часто “искусство истории” и “история” отождествлялись. 
Оценка места и роли событии в историческом моделировании приобретает новое звучание в эпоху социально-политического и гражданского кризиса, в периоды войн в Италии XV в. и во Франции XVI в. Ученые мужи этого времени (например, Жан Боден, Франческо Патрици, Луи Леруа) прежде всего отделяют историю от риторики, литературы, философии и правоведения. С определенной долей условности мы используем термин “теоретическая история”, желая противопоставить совершенно качественно новый уровень отношения к прошлому, который содержится сочинениях по истории переходного периода от Средневековья к раннему Новому времени, описательно-дидактической традиции в передаче-оценке события, существовавшей ранее в средневековых хрониках и не базирующейся на глубоком интеллектуальном осмыслении исторического события, а также на рефлексии, являющейся условием такого осмысления.
Предмет истории определяется почти одинаково и имеет ряд существенных отличий от средневековой традиции: это деятельность людей, история – это наука о действительности; все, что находится перед глазами есть предмет истории. История – это документирование того, что способны воспринять органы чувств (отражено не только в письме, но и в рисунке, в камне). История – как воспоминание – это не повествование, а верное, или принимаемое за верное, отражение действительности во всех трех временных модусах, – это воспоминание, сохранение в памяти воздействий на органы чувств однажды данной действительности. Тем не менее, история к рубежу позднего Средневековья и раннего Нового времени становится менее персонифициронной. Средневековые хронисты повествовали о событии в исключительной связи с человеком, и через человека, это предопределялось дидактическими функциями истории, в конце XVI в. предмет истории, хотя и по прежднему определяется как деяния, но уже детерминированные через человека социумом, внутренней природой человека, природой окружающей среды, космосом и другими факторами. Событие в значительной степени теряет значение образа прошлого, к нему обращаются как к некоторой составляющей модели закономерного развития человеческих общностей. Например, природа человека, в силу того, что она обусловлена природно-климатическими факторами, неизменна, следовательно, в равных условиях его реакции остаются тем же. На основании этого можно не только понять события настоящего, но представить картину будущего. Руководствуясь  рационалистическим теизмом, в четвертый вид истории Боден выделяет математику, в которой сокрыты законы гармонии и благодаря знанию которой возможно просчитать событийные ритмы. При этом Патрици подчеркивает, что хрупкость и шаткость всего человеческого, его изменчивость, исключающая возможность их достоверного знания в центр внимания историка ставят поиск некоторой нормы, связывающей события и регулирующей их. И у Бодена, и у Патрици существует классификация истории, которая совершенно очевидно делает возможной новую трактовку события в истории. Они делят ее на священную, естественную и человеческую. В рамках человеческой истории Патрици выделяет три сферы: историю мысли, историю слова и историю действий; Боден подразделяет ее на частную, региональную и всеобщую, при этом он впервые обосновывает сложную детерминантную основу исторического события и устанавливает необходимость рассмотрения истории как единого целого. У Бодена, Патрици и Леруа история развивается по биологической схеме: детство,  юность, зрелость и старость (рождение, становление, расцвет, кризис и гибель – в отношении государства).
У Леруа история выступает не как отрасль науки, а больше как исследовательский прием, подход к исследованию человеческой культуры. Леруа разрабатывает сравнительно-исторический метод познания культуры. Ему принадлежит идея изменчивости и текучести истории, которая является выводом из сравнительно-исторического рассмотрения разновременных гражданских обществ. Историческая множественность и полнота человеческих объединений (абсолютных как тип и относительных как событийный ряд) приблизили Леруа к идее исторического релятивизма: движение времени в истории означает повышение познавательного предела.  В этих сложных моделях конструирования прошлого конкретное историческое событие занимает совершенно незначительное место. Поэтому во многих исторических сочинениях позднего Средневековья-раннего Нового времени можно встретить целый ряд ошибок, касающихся не только периодизации того или иного факта, но непростительные небрежности в передаче этого факта.  И это происходило не потому, что в XVI в. образованнейшие люди своей эпохи плохо знали историю. Нет. Заявляя о необходимости правдивого изложения событий прошлого, они сами приносили этот принцип в жертву, когда речь заходила, например, о развитии истории по законам гармонической пропорции.
Изучение становления истории исторической мысли также ставит перед нами проблему компаративного анализа динамики развития содержательного наполнения исторических сочинений Средневековья и раннего Нового времени (или переходного периода).  Реформационное движение, предопределившее самосознание европейского общества, бесповоротно изменило отношение человека и общества к своему прошлому, сместив акцентировку с хронологического фиксирования событий, с познавательной значимости исторических сочинений на изучение причинно-следственных связей, детерминант, механизмов исторического движения. К прошлому обращаются в поиске ответа на универсальные вопросы, которые вставали и в натурфилософии, и в теологии – это вопросы, связанные с установлением первооснов и первопричин всего сущего, в целом, и социального, в частности. Кроме того, пожиная плоды возрожденческой философии, мыслители XVI в. обращаются к прошлому меньше всего с целью извлечения политических или морально-нравственных уроков (хотя дань традиции отдается), но прежде всего, базируясь на представлениях о цикличности исторического движения, ради установления закономерностей социального развития и возможности управлять этим развитием. Уроки истории сменяются требованием предвидеть будущие. Историк теперь работает над созданием образцового, не ищет особенное, уникальное, его заботит универсальное.
В исторических сочинениях (многообразных „Историях“, „Методах“, „Книгах об истории“ целого ряда западноевропейских мыслителей от Франческо Гвиччардини до Фрэнсиса Бэкона) история представлена одной единственной моделью – настоящее/будущее как продолжение прошлого, откуда следовало определение законов истории и выводилась необходимость изучения прошлого. Более того, история представлялась как повторяющийся процесс. Представление о том, что исторические циклы имеют качественное отличие друг от друга, не было препятствием в прогнозировании (предопределении) будущего на основе знания закономерностей социального развития, сокрытых в прошлом. Подобным утилитаризмом отличался подход представителей французской гуманистической школы историописания, что безусловно предопределялось обстановкой социально-экономического, политического кризиса периода религиозных гражданских войн во Франции XVI в. (Боден обосновывает предсказательную парадигму теоретически, а Нострадамус реализует в своих „Пророчествах“).
Средневековые хроники – это реальная жизнь, носителями которой являются определенные социальные группы людей, живущих в данное время. Этот корпус источников в своем основании базируется исключительно на памяти о событии одновременно многосложной и делимой; коллективной, множественной и индивидуализированной. Подтверждение этому факту дают произведения Гвибера Ножанского, Гуго из Флери, Одерика Виталия, аббата Сугерия, Виллардуэна, Жуанвиля, Винсента из Бовэ и других. Само целеполагание этих сочинений предопределяет их смысловую направленность. Например, Одерик Виталий пишет и том, что не история древних египтян или греков должна интересовать людей,  а “новые события, происходящие в христианском мире”.
В XV в. внимание гуманистов все чаще направляется на теоретическое осмысление „искусства истории“. Теперь появляются первые специальные трактаты по теоретическим вопросам истории, которые, возрождая традицию Лукиана из Самосаты, абстрагируются от событий прошлого и акцентируются лишь на временной преемственности изменениями. На смену памяти о событии как некоторого абсолюта приходит история, имеющая дело лишь с относительным. Иоганн Вольф в “Сокровищнице исторического искусства” (1579 г.) делает следующее наблюдение: „... ученые мужи, больше всех затратившие на это много труда, стали показывать остальным свои приемы и подносить светоч своего разума к тому, что они приобрели длительным и упорным прилежанием, и это они изложили в своих книгах, справедливо именуемых “Метод истории”. Франческо Патрици, в поисках целей изучения истории, предлагает свой ответ: “ Две задачи являются важнейшими для историка – познание истины и использование ее для счастья”. Здесь возможно вновь обратиться к Августину Блаженному, который заложил основу всех последующих раздумий о соотношениях между вспоминаемым прошлым, наблюдаемым настоящим и ожидаемым будущим. “Как же искать мне счастливую жизнь?…она следовательно известна всем, и если бы разом спросить всех: хотят ли они быть счастливыми, все не колеблясь ответили бы, что хотят. Это не могло бы быть, если бы у всех не сохранилось воспоминание о том, что обозначается словами “счастливая жизнь” “… она (душа) от истины спрятаться не может, истина же от нее прячется… Счастлива же будет она, когда, без всякой помехи, будет радоваться самой, единой истине, началу всего истинного”. Заметим, при этом, что для Патриции история является наукой “о действиях и их следствиях“. Томазо Кампанелла считает, что наукой является только то, что мы можем получать от ощущений. 
История как наука о действительной жизни человеческого общества отличается от наук о природе лишь тем, что историку приходится судить о поведении человека в прошлом, а нередко и в настоящем, опираясь и на собственные воспоминания, и на свидетельства других людей, которым нельзя доверять. Вот здесь уже намечается четкое разграничение образа события, воспоминания о событии и истории. Далее, если провести даже выборочную характеристику проблемно-текстологического ряда исторических сочинений Фр. Гвиччардини, Фр. Патрици, Ж. Бодена, И. Авентина, Фр. Бэкона, Д. Уира, можно сделать вывод о том, что для наиболее значительных мыслителей XVI-XVII вв., оставивших свои сочинения по истории, заниматься историей означало освобождаться от образов прошлого, приводить в порядок свои воспоминания, находить им новое место в рамках объективного и закономерного, объяснять и понимать их, преобразовывать в мыслимое эмоционально пережитое, словно следуя формуле Блаженного Августина “Мы сами время”.
В XVI вв. исторические сочинения (по крайней мере, те из них, что получили широкую популярность у современников) уже не фиксируют события исключительно в чувстве, жесте или образе. Они наполнены многочисленными объяснительными, сравнительными рядами, моделями, определяющими социальный или мировой порядок, отказом от всего, что характеризует понятие личностного, тяготением к поиску закономерно и неизменного. Именно в этот период рождается „традиционная история“. Этот факт воспринимается нами как рождение исторической науки Нового времени, так как именно в „традиционной истории“ основательно проработаны метод и методология изучения прошлого. История в интересующих нас сочинениях предстает уже как проблемная, но далеко  неполная реконструкция прошедших событий. История в XVI-XVII вв. тяготеет к глобальной реконструкции во временном и пространственном пластах. Тем не менее, в произведениях вышеперечисленных историков все изменяется, когда речь заходит о современных им событиях. Они переживают их, воспоминая о них довлеют над их сознанием и предопределяет их выбор. Но, на наш взгляд, проблемы воспоминания как компоненты индивидуальной памяти, бесспорно участвующей в формировании представлений общества о своем прошлом, это тема уже совсем иного исследования.